Я сижу в вагоне, отражаясь в окне.

В руках - ручка, на столе - тетрадка.

Я как будто внутри, но и как будто вовне.

На душе то ли сладко, а то ли гадко.

И как будто спокойно. Пейзаж уезжает вдаль.

За окном - каналы, бугорки, лощины.

Над шпицем церкви - радуга. Календарь

Облетает, разглаживая морщины.

Вот так и живём, ожидая тепла

И лета. Чаще внутри, иногда снаружи.

Перемещаясь на поезде из точки Б в точку А,

Избегая стужи, отражаясь в луже.

Эйндховен, 03.02.2018

Одуванчики на крыше

Одуванчики на крыше -
желтый блик на кромке мая.
Я с больною головою
через них весну вдыхаю.

Я с больною головою
и душою нараспашку
соберу букет левкоев
и сорву одну ромашку.

Одуванчики на крыше,
снизу солнце отражая,
мне в лицо пыльцою дышат -
желтый блик на кромке мая.

Я сижу на улице Милана,
достаю каштаны из кармана.
Через улицу -- столы кафе-шантана.
Стулья есть в кафе, но нет дивана.

С неба падают созревшие каштаны.
Я пью кофе за столом кафе-шантана,
сдача мелочью звенит на дне кармана.
Солнце есть в окне, но нет тумана.

Я сижу и вспоминаю Мандельштама:
все живем мы как-то криво, а не прямо.
Солнце прячется за ветками каштана.
Листья падают на улицу Милана.

Утро воскресное в Базеле сонном.
Капли дождя по лицу и стеклу.
Чья-то фигура в проеме оконном.
Что я здесь делаю, я не пойму.

Дома засилье овоща сытого.
Дома война -- выходи воевать!
Я здесь сижу у корыта разбитого.
Как мне помочь тебе, Родина-мать?

В Базеле пасмурно. Набо заплакано.
Церкви звонят по своим мертвецам.
Над колокольнями мысль моя спряталась.
А на скамье под каштаном -- я сам.

Я хожу-брожу, наблюдаю
За природой и за погодой,
За людьми и за городом тоже.

Я вчера наблюдал одуванчики,
Летних девушек в юбках коротеньких
И каникульное настроение.

Ничего сегодня я нового
Не наблюдаю, хоть тресни.

Видение на Неве

    Солнечное свежее утро.
    Молодая женщина, буднично, немного наивно, но мило одетая, идет по улице.
    Лето. Еще не пыльная зелень деревьев. Пожилые дома отбрасывают длинные тени.
    Женщина занята житейскими заботами. Она думает о двух маленьких дочерях, о муже, об их светлой квартире, о своей работе.
    Мне кажется, она просто, по-житейски счастлива.
    Мне хочется познакомиться с ней, заговорить, заставить ее улыбнуться.
    Мне хочется вместе побежать туда, где только синий купол и море цветов вокруг.
    Я иду по улице, смотрю на нее украдкой и тоже счастлив.

    Сколько вас, таких же молодых и счастливых, для которых по утрам встает солнце, освещая ваши квартиры! Я хочу познакомиться с вами. Я хочу жить такой же обыкновенной жизнью, чтобы только встретить вас, согреться вашим счастьем и, быть может, самому согреть кого-то.
    Я желаю вам таких же солнечных летних дней. Я желаю вам любимой работы. Я желаю вам умных и добрых детей. Живите, будьте счастливы и дарите счастье людям!

Петербург

    Он стал мне родным городом.
    Прожив здесь 10 лет, я начал замечать грязь от рук, слов, душ, покрывшую его.
    Только беспечный взгляд путешественника скользит поверх и видит внутренность, дух, историю. Хочу быть таким путешественником.
    "Питер" затерли: "Питер - пивная столица", "Свежесть - это по-питерски"... Пустое, но неприятное.
    Спальные районы - не Петербург - другие города со своим бытом, своей культурой. Веселый поселок, Озерки, Автово...
    "О, русские люди, русские люди! Вы толпы скользящих теней с островов к себе не пускайте! Бойтесь островитян! Они имеют право свободно селиться в Империи: знать для этого чрез летийские воды к островам перекинуты черные и серые мосты. Разобрать бы их...
    Поздно..." Они проникают, меняя Петербург.

Живопись и скульптура сродни "книжке без разговоров": они есть монолог автора, пронизанный некоторой ключевой идеей. Как скульптор откалывает лишние куски мрамора, придавая каменной глыбе задуманную форму, так писатель вычищает из действительности все, что не соответствует его идее, пропуская ее через призму своего мировоззрения и формируя некий цельный образ.

И нельзя понять, художественная ли это ложь или только одна из сторон правды.

Самое глубокое одиночество в мире - одиночество поэта.

                          Городов вавилонские башни,

                          возгордясь, возносим снова...

Через несколько тысячелетий после крушения честолюбивых замыслов стать "величием равными Богу" человечество опять строит Вавилонскую башню, Вавилонскую башню прогресса.

На обломках культурно-исторических ценностей "Старого мира" оно возводит новую цивилизацию, создает новый единый язык, перемешивая в нем все возможные языки и наречия. Азиат теперь понимает европейца, африканец - американца. Народы "двинулись с мест своих" и смешались.

И мы, возводя глаза к небу, восклицаем: "Куда катится мир?!" А мир, между тем, совершает свое обычное движение из прошлого в будущее. История и время в общем-то безразличны к смене поколений, которое само по себе неизбежно. И как бы мы ни старались сохранить вчерашний день, кусочки вчерашнего, пленяющего нас мира, нам не удастся уберечь даже день сегодняшний (хотя бы потому, что, меняясь, время изменит и нас самих, доведя до нуля). И завтра он уже станет историей, в которой мы приняли участие.

"... созерцая молодой каштан в гостиной, я не мог не подивиться великолепной мощи природы и непреоборимой силе, побуждающей каждый зародыш претвориться в жизнь. Зато я опечалился при мысли, что усилия, какие употребляем мы, ученые, чтобы сберечь и сохранить вещи умершие, — это усилия и многотрудные и тщетные. Все, что отжило, является необходимой пищей для новых видов бытия. Араб, построивший себе жилище из мрамора пальмирских храмов, — более философ, чем все хранители музеев Парижа, Лондона и Мюнхена."

Мы говорим: "Люди думают только о деньгах!" А ведь "... они - люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их..."

Все времена примерно одинаковы по химическому, физическому и метафизическому составу (если эпоха вобще имеет какое-то материальное воплощение). И каждый из нас всегда будет перерождаться и жить снова и снова. Мы все будем путешествовать во времени пока не вымрет род человеческий. И всегда будет кто-то, способный оглядеться вокруг и оценить красоту окружающего мира, почувствовать запах истории, удваивающей эту красоту.

             Серебряному веку

Средь этих сосен жили великаны.
Стократно возвышаясь над землею,
дружили с облаками, посылали
приветы морю и слагали песни.

От них осталась только тень, а те, кто
находит жизнь в погоне за богатством,
те будут вечно жить из поколенья в поколенье.

             Зеленогорск, 24.06.2007

Flowers

            Piping down the valleys wild,
            Piping songs of pleasant glee...
                             William Blake

What do flowers grow for
on the surface of the Earth?
To collect them more and more
or to feed a stabled horse?

Why they grow on every stone,
every little piece of mud?
To remember those, who's gone,
or to keep a life of bud?

Why so coloured and so smelled
do they blossom every spring?
Do they die and rise again
for a little bird to sing?

I'm afraid, there's no recall
and no answer there's for me.
But I love them most of all
in their beaty and their glee!

Цветы

                    М.Х.

Для кого растут на земле цветы?
Для тебя, для меня или для красоты?

Для чего растут цветы на земле?
Чтобы снова и снова дарить их тебе?
Или чтоб отмирать и давать перегной,
согревать молодые побеги зимой?

Почему цветы на земле растут?
Потому что садовник их высадил тут?
Или жук опылил и разнес семена,
чтобы снова цвели, как наступит весна?

Для чего, для кого, почему, отчего
распустились цветы у окна моего?
Неужели случайно природа, земля
это стебли и листики произвела?
И откуда в годичном вращеньи времен
столько радостных красок и звучных имен?

Мне ответ не найти на загадку мою.
Вами просто любуюсь и просто люблю.

Над городом возникнут острова,
летящие, готовые спуститься
и раздавить мелькающие тени.

И хлынет дождь, затопит наважденье,
возникшее из гнилости болот.
Растает в облаках, утонет в море
чужое, но прекрасное виденье.

Осеннее

Трубы дышат туманом.
Туман застилает город,
Город встречает утро.
Оглядываясь поминутно,
идем, поднимая ворот,
руки сунув в карманы.

Берег залива плосок.
Залив отражает серым
небо, закрытое дымом
труб. Проходящий мимо
в мыслях снимает веру
с перекрещенных досок.

Кирха вбирает тело
паствы. Идя по лужам
в старых ботинках, доктор
мыслит о том, что мокро.
И кость пробирает ужас,
лицо покрывая белым.

Занавеси на окнах.
Окна скрывают скуку,
высохшие букеты,
хозяев и комнату, где ты
чью-то держала руку
у сердца. Деревья мокнут

в тумане. Огни мелькают:
фары, дома, рекламы.
Движущаяся масса
зонтов, тормозясь у кассы
театра,- мужчины, дамы,-
билет спросив, отступает.

Трамвай, подминая рельсы,
тащит в своей утробе
пару крикливых женщин.
Каждая суть не меньше
другой. И не рады обе
такому соседству. Цельсий

здесь бы замерз и боле
бы не приехал. С моря
тянет осенним ветром.
Холодно. Мокро. В этом
наше отличие. Горя
здесь отхлебнешь и соли.

Соль покрывает берег.
Берег вдается в воду.
Воды смывают город.
Город покрыт туманом,
который рождают трубы.
Трубы уходят в небо.

Послание к P.S.

Хорошо, что за грань многоточий Вы продлеваете слово.
Оно Вам припомнит, поверьте мне. Снова и снова
ночь, стук часов, краски, кисти, подсвечник и свечи,
но горящие для одного, ибо двое обычно при встрече
стараются их потушить, а геранью
прикрыться от улицы. Где-то за гранью, за Гранью,
там, в конце, после P. - посвящаю и S., в смысле, scriptum,
словам в темноте все равно не добраться, и, скрипнув
не дверью, но мыслями, их не дождавшись, Вы, мистер
P.S., Вы, загадочный мистик,
погрузитесь в сон, не услышав родного наречья.
Так что это письмо ожидая Вас буду беречь я.