Утро воскресное в Базеле сонном.
Капли дождя по лицу и стеклу.
Чья-то фигура в проеме оконном.
Что я здесь делаю, я не пойму.

Дома засилье овоща сытого.
Дома война -- выходи воевать!
Я здесь сижу у корыта разбитого.
Как мне помочь тебе, Родина-мать?

В Базеле пасмурно. Набо заплакано.
Церкви звонят по своим мертвецам.
Над колокольнями мысль моя спряталась.
А на скамье под каштаном -- я сам.

Я хожу-брожу, наблюдаю
За природой и за погодой,
За людьми и за городом тоже.

Я вчера наблюдал одуванчики,
Летних девушек в юбках коротеньких
И каникульное настроение.

Ничего сегодня я нового
Не наблюдаю, хоть тресни.

Видение на Неве

    Солнечное свежее утро.
    Молодая женщина, буднично, немного наивно, но мило одетая, идет по улице.
    Лето. Еще не пыльная зелень деревьев. Пожилые дома отбрасывают длинные тени.
    Женщина занята житейскими заботами. Она думает о двух маленьких дочерях, о муже, об их светлой квартире, о своей работе.
    Мне кажется, она просто, по-житейски счастлива.
    Мне хочется познакомиться с ней, заговорить, заставить ее улыбнуться.
    Мне хочется вместе побежать туда, где только синий купол и море цветов вокруг.
    Я иду по улице, смотрю на нее украдкой и тоже счастлив.

    Сколько вас, таких же молодых и счастливых, для которых по утрам встает солнце, освещая ваши квартиры! Я хочу познакомиться с вами. Я хочу жить такой же обыкновенной жизнью, чтобы только встретить вас, согреться вашим счастьем и, быть может, самому согреть кого-то.
    Я желаю вам таких же солнечных летних дней. Я желаю вам любимой работы. Я желаю вам умных и добрых детей. Живите, будьте счастливы и дарите счастье людям!

Петербург

    Он стал мне родным городом.
    Прожив здесь 10 лет, я начал замечать грязь от рук, слов, душ, покрывшую его.
    Только беспечный взгляд путешественника скользит поверх и видит внутренность, дух, историю. Хочу быть таким путешественником.
    "Питер" затерли: "Питер - пивная столица", "Свежесть - это по-питерски"... Пустое, но неприятное.
    Спальные районы - не Петербург - другие города со своим бытом, своей культурой. Веселый поселок, Озерки, Автово...
    "О, русские люди, русские люди! Вы толпы скользящих теней с островов к себе не пускайте! Бойтесь островитян! Они имеют право свободно селиться в Империи: знать для этого чрез летийские воды к островам перекинуты черные и серые мосты. Разобрать бы их...
    Поздно..." Они проникают, меняя Петербург.

Живопись и скульптура сродни "книжке без разговоров": они есть монолог автора, пронизанный некоторой ключевой идеей. Как скульптор откалывает лишние куски мрамора, придавая каменной глыбе задуманную форму, так писатель вычищает из действительности все, что не соответствует его идее, пропуская ее через призму своего мировоззрения и формируя некий цельный образ.

И нельзя понять, художественная ли это ложь или только одна из сторон правды.

Самое глубокое одиночество в мире - одиночество поэта.

                          Городов вавилонские башни,

                          возгордясь, возносим снова...

Через несколько тысячелетий после крушения честолюбивых замыслов стать "величием равными Богу" человечество опять строит Вавилонскую башню, Вавилонскую башню прогресса.

На обломках культурно-исторических ценностей "Старого мира" оно возводит новую цивилизацию, создает новый единый язык, перемешивая в нем все возможные языки и наречия. Азиат теперь понимает европейца, африканец - американца. Народы "двинулись с мест своих" и смешались.

И мы, возводя глаза к небу, восклицаем: "Куда катится мир?!" А мир, между тем, совершает свое обычное движение из прошлого в будущее. История и время в общем-то безразличны к смене поколений, которое само по себе неизбежно. И как бы мы ни старались сохранить вчерашний день, кусочки вчерашнего, пленяющего нас мира, нам не удастся уберечь даже день сегодняшний (хотя бы потому, что, меняясь, время изменит и нас самих, доведя до нуля). И завтра он уже станет историей, в которой мы приняли участие.

"... созерцая молодой каштан в гостиной, я не мог не подивиться великолепной мощи природы и непреоборимой силе, побуждающей каждый зародыш претвориться в жизнь. Зато я опечалился при мысли, что усилия, какие употребляем мы, ученые, чтобы сберечь и сохранить вещи умершие, — это усилия и многотрудные и тщетные. Все, что отжило, является необходимой пищей для новых видов бытия. Араб, построивший себе жилище из мрамора пальмирских храмов, — более философ, чем все хранители музеев Парижа, Лондона и Мюнхена."

Мы говорим: "Люди думают только о деньгах!" А ведь "... они - люди как люди. Любят деньги, но ведь это всегда было... Человечество любит деньги, из чего бы те ни были сделаны, из кожи ли, из бумаги ли, из бронзы или из золота. Ну, легкомысленны... ну, что ж... и милосердие иногда стучится в их сердца... обыкновенные люди... в общем, напоминают прежних... квартирный вопрос только испортил их..."

Все времена примерно одинаковы по химическому, физическому и метафизическому составу (если эпоха вобще имеет какое-то материальное воплощение). И каждый из нас всегда будет перерождаться и жить снова и снова. Мы все будем путешествовать во времени пока не вымрет род человеческий. И всегда будет кто-то, способный оглядеться вокруг и оценить красоту окружающего мира, почувствовать запах истории, удваивающей эту красоту.